На самом деле факты показывают, что наш «естественный ход аргументации», как сказали бы специалисты по проблемам познания, осуществляется совершенно иными путями. В повседневной жизни мы обычно рассуждаем, отмечая сходство между вещами и строя всякие предположения. Мы приходим к каким-то выводам, исходя не из логической определенности, а на основании подобия или вероятности. Психолог Аллан Коллинс, старший научный сотрудник Кембриджской (штат Массачусетс) фирмы «Болт Беранек энд Ньюмен инкорпорейтед», в течение ряда лет изучал естественный (или, как он называет это, «вероятностный») метод рассуждения. Он задавал разным людям простенькие задачи и просил их размышлять вслух в процессе осмысления этих задач. В результате Коллинс идентифицировал сотни общих моделей вероятностных заключений — основных форм повседневного мышления, одна из которых фактически состоит из рассуждений, обусловленных не наличием знаний о предмете, а отсутствием их. «Что длиннее: Нил или Меконг?» — спросил исследователь, и один молодой человек ответил, что, вероятно, Нил, потому что еще в начальной школе он читал книгу о реках и помнит, что там речь шла о Ниле и Амазонке, но не о Меконге. Фактически он рассуждал так: поскольку он не знает, длинная ли река Меконг, очевидно, она не длинная.

Большинство этих вероятностных суждений зиждется на интуитивном узнавании сходства или аналогии между вещами. «Мы рассуждаем по аналогии, — говорит Роберт Стернберг из Йельского университета, — каждый раз, когда мы делаем умозаключение о чем-либо новом, проводя параллель с чем-то известным, старым». В большинстве случаев такая аргументация не отвечает строгим логическим правилам, но мы гораздо успешнее руководствуемся интуицией. И обычно мы оказываемся правы; иначе мы, вне всякого сомнения, давно бы вымерли.

Древний пример такой аргументации содержится в рассказе Вергилия о том, как Дидона основала Карфаген. Она имела право получить столько земли, сколько можно было охватить воловьей шкурой; предусмотрительно она нарезала из шкуры длинные тонкие полоски и разложила их в виде окружности. Окружность всегда охватывает максимальную площадь, которую можно ограничить отрезком данной длины. Но как Дидона догадалась о таком оптимальном варианте? Вне всякого сомнения, интуитивно, по аналогии с подобным опытом, когда, например, требовалось связать как можно больше прутьев куском веревки.

А вот недавний пример. Несколько лет назад в Массачусетсском технологическом институте в Кембридже я разговаривал с физиком Андреа ди Сесса, которого интересует вопрос: как учащиеся средних школ и колледжей размышляют о физических проблемах. На доске был нарисован блок с перекинутой веревкой: на одном конце висела обезьяна, а на другом — ящик с грузом. Вес на обоих концах одинаков, сказал физик. Что произойдет, если обезьяна полезет по веревке? Трение не в счет. Следуя каким-то обрывкам мыслей, я заговорил: «Энергия, которую обезьяна развивает, должна на что-то идти, поэтому я думаю, что ящик будет подниматься на такую же высоту, на какую вскарабкается обезьяна».

«Совершенно верно, — сказал ди Сесса, и я почувствовал удовлетворение. — Многие студенты дают правильный ответ, но не могут объяснить, как дошли до него. Либо, как вы, приходят к верному решению, исходя из неверных посылок».

Мое удовольствие несколько ослабло. (Проблема касается законов движения: если силы, действующие на два объекта, первоначально находившихся в состоянии покоя, равны, их векторы также должны быть равны. Рассмотрение проблемы под углом сохранения энергии может привести к правильному ответу, но необязательно.)

Творчество — в искусстве или другой области — еще одна классическая проблема, которая приобретает научный характер благодаря теории познания. (См. статью «В поисках эликсира творчества», «Америка» № 314). До недавнего времени изучением этой проблемы занимались всякого рода дилетанты от искусства и разных наук, да еще кучка психологов-небихевиорис-тов. Одни из них разработали тесты, которые помогали идентифицировать людей творческого склада, но не давали ответа на вопрос: почему они творят и как им удается делать то, что они делают. Другие собирали информацию о творческом опыте — весьма любопытную, но едва ли что-либо объясняющую. Вот знаменитый случай. В прошлом веке немецкий химик Фридрих Кекуле долго и безуспешно бился над выяснением структуры молекулы бензола. Как-то в изнеможении он задумался, уставившись на огонь, и тут пришло видение: змея жалила собственный хвост. Химика осенило: основа молекулы бензола представляет собой кольцо из атомов углерода. Как и почему возникло видение, он сказать не мог.

Многие авторы, изучавшие творческий процесс, видят в нем нечто, что описать можно, а постичь нельзя — некий магический, духовный акт. Исследователи проблем познания, наоборот, рассматривают творчество не как явление, непохожее на все другие процессы познания, а как особую форму решения проблем, позволяющую получить ответы на новые вопросы или по-новому ответить на старые. (Вопрос о том, где в основном локализуется творческий процесс: в правом полушарии мозга или в левом, не очень интересует представителей теории познания. Они говорят, что главное здесь другое: как мозг вообще генерирует новые идеи.)

Один из современных подходов к изучению творчества использует протокольный анализ. Джон Р. Хейс и Линда Флауэр из Университета Карнеги-Меллона просят испытуемых размышлять вслух в ходе сочинения эссе. В результате анализа регистрируемого таким образом потока мыслей Хейс и Флауэр получают картину стадий в структурной схеме со множеством квадратиков (каждый представляет психическую функцию), соединенных стрелками. Есть основания считать, что творческий процесс, по крайней мере, на сознательном уровне, включает гораздо более упорядоченный ряд процедур, чем многие деятели искусств склонны думать.

Новые идеи, однако, попадают в эту систему из сферы бессознательного, которая не учитывается в структурной схеме. Как и когда бессознательное дает наивысший творческий потенциал, можно только догадываться, но некоторые другие исследования указывают на важное условие: цель проблемы должна быть «нечетко определенной», то есть общей, неспецифической. Если, например, конструктор кораблей ставит перед собой целью добиться наиболее экономичного использования топлива в грузовых судах, он будет думать об улучшении паровых котлов, гребных винтов и формы корпуса кораблей. Но если цель конструктора — добиться передвижения по воде наиболее дешевым способом, он будет думать о силе ветра, например, об использовании механических парусов, как это и начали теперь делать в Японии и в других странах.

Но «нечеткое определение» цели не поможет, если у интеллекта нет богатых запасов нужной информации. Нынешние исследования в области решения проблем, сказал мне Хейс, подчеркивают связь между знаниями и творчеством. «Вспомните, — говорит он, — об известном подсчете, сделанном Хербом Саймоном: искусный шахматист изучил и сохранил в памяти 50 000 комбинаций фигур на доске. Это значит, что для творческого решения шахматных проблем нужны многие годы нелегкого труда и опыта, а также большой объем информации. Мы изучали биографии композиторов, и я утверждаю, что существует магическое число — 10, то есть требуется 10 лет интенсивного изучения музыки, прежде чем появятся достойные внимания сочинения. Это относится к Моцарту, Мендельсону, Шуберту и другим; у меня собрана информация о 76 композиторах. Разумеется, время и усилия — это только необходимое условие творчества, одного этого еще недостаточно. Существует немало бездарностей, которые тратят столько же времени и труда, но ничего сколько-нибудь значительного не производят».

Наконец, исследователями было отмечено, что способность человеческого интеллекта к творчеству, по-видимому, увеличивается, когда есть стимул, заключающийся не в надежде на вознаграждение, а в радостной потребности находить новые ответы на тот или иной вопрос. В ходе одного показательного исследования с группой студентов была обещана награда тому из них, кто придумает наибольшее число заголовков и сюжетов; другой группе студентов ничего не обещали, но они-то и проявили наибольшую изобретательность и творческую оригинальность.

Творчески одаренные люди, конечно же, небезразличны к финансовым и социальным успехам, но, по мнению Терезы Амабайл из Университета Брандайс в Уолтеме, штат Массачусетс, которая изучает проблемы творчества, они совершенно не думают о вознаграждении, занимаясь своей деятельностью. Так или иначе, результаты исследований свидетельствуют о том, что большинство из нас испытывает творческий взлет, оперируя идеями ради чистого удовольствия, а не в силу жесткой необходимости или в корыстных целях. Это одна из парадоксальных и прекраснейших сторон человеческого интеллекта.

Может быть, наиболее стойкое из древних представлений об интеллекте связано с гомункулусом. Речь идет о вере в существование маленького человечка, крохотного существа, сидящего в нашем мозгу. Как сказал английский биофизик Френсис Крик, совсем не трудно впасть в это заблуждение. Крик, соавтор модели двойной спирали (структуры ДНК), сейчас занимающийся исследованиями в области нейробиологии, недавно рассказал в журнале «Сайентифик американ», как он пытался объяснить неглупой женщине, почему наша способность что-либо постигать является большой загадкой. «Она не могла понять, почему вообще это считается проблемой. Исчерпав все аргументы, я наконец спросил ее, как, по ее мнению, она сама воспринимает мир. Она ответила, что, вероятно, где-то в ее голове есть что-то вроде маленького телевизионного приемника. Кто же тогда, задал я вопрос, смотрит на экран? Она сразу согласилась, что в этом и заключается проблема».

Строго говоря, здесь не одна проблема, а две. Одна — древнейшая философская загадка о духе и теле. Гомункулус — это символ чего-то отличного от мозга, находящегося в мозгу, чего-то невещественного, бестелесного, наблюдающего и руководящего механизмом психики. Есть, конечно, серьезные противоречия в древней дуалистической концепции, предполагающей раздельное существование разума (духа) и тела (материального начала). Но большинство исследователей проблем познания этими противоречиями не смущаются, потому что они просто не верят в невещественные субстанции. И по веским причинам: в науке теорию не будут считать достойной внимания, пока ее не подвергнут проверке, которая выявит, что она ошибочна, если она действительно ошибочна. Теория о том, что земля — круглая, например, могла бы быть опровергнута, но тесты, которые могли бы доказать ее ложность, этого не показали, поэтому она считается достоверной. Утверждение о том, что единороги существуют, не поддается опровержению: каким тестом можно доказать противное? Поэтому это утверждение считается не заслуживающим доверия. То же самое приложимо и к представлению, что интеллект является отдельной от тела формой существования.

Но если интеллект что-то невещественное, то что это такое? Обычный ответ специалистов по проблемам познания, основанный на современной философии, компьютерной технике и теории информации, таков: мыслительные процессы, составляющие интеллект, являются организованной совокупностью миллионов и миллиардов реакций нервных клеток; эта совокупность представляет собой реакции высшего порядка или явления, называемые эпифеноменами. Как пламя есть обобщенный организованный результат химических реакций на молекулярном уровне, так и интеллект есть обобщенный результат бесчисленных реакций нервных клеток и молекул.

Теперь о второй проблеме. Как может этот эпифеномен — интеллект — осознавать сам себя? Оптические стекла употребляются для рассмотрения разных объектов, но они не могут видеть сами себя. Если интеллект составляется из мыслительных процессов, как же он умудряется постигать самого себя? Если он состоит из мыслей, каким образом он воспринимает себя как нечто уникальное? Откуда приходит «я», которое, бесспорно, является реальной сущностью каждого из нас? Эта увлекательная и таинственная сфера исследований, долго считавшаяся уделом лишь философов, теперь привлекает серьезное внимание специалистов по теории познания, по крайней мере, на уровне гипотез, если не экспериментов.

Одни специалисты считают, что самосознание — это результат взаимодействия одной части интеллекта с другой, так сказать, эпи-эпифеномен.

Другие называют самосознание эффектом обратной связи, или, как это формулирует специалист по компьютерам Дуглас Р. Хофстадтер из Индианского университета в Блумингтоне, «странной петлей интеллекта», самоусиливающимся резонансом. «Человеческое «я», — говорит он, — проявляется в тот момент, когда оно способно самоотразиться». Мы отдаем себе отчет в наших мыслях, но это само по себе мыслительный процесс и основа сознания.

Можно несколько по-иному сказать почти то же самое, исходя из результатов изучения развития детей. По мере того, как дети растут, они начинают понимать, что есть два мира: внешний и внутренний, свой. И всю жизнь мы сознаем эту разницу: человек видит непосредственно лица сидящих за столом, но может видеть их и внутренним оком и при этом узнает, кто — кто. Ощущение этих обоих миров — мира внешнего и нашей внутренней версии его — и определяет в результате наше самосознание.

Таким образом фундаментальная посылка Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую» — интерпретируется в современных терминах, и философии возвращается статус науки.